верить, мы видим облик самой Трейси.
Миллз
Когда Сомерсет, после обнаружения тела адвоката (грех «Алчность»), читает вслух записку убийцы со словами «Один фунт мяса. Не больше и не меньше. Ни кости, ни хряща. Одно лишь мясо», то сразу узнаёт цитату: «Венецианский купец», на что его молодой коллега пожимает плечами: «Не видел».
Кругозор Миллза узок. Он умен, целеустремлен, эмоционален, но зациклен на работе, любимых собаках, жене. На все, что помимо, его просто не хватает. Разве что еще на телевизор.
Когда детективы просматривают полученный от сотрудника ЦРУ список книг о грехах и убийствах, он произносит в русском дубляже «Маркиз де Садэ», а Сомерсет поправляет: «Маркиз де Сад». В оригинале оговорка показательнее: «Маркиз де Шадэй». Sade (произносится Шадэй) – очень известная тогда британская певица. Чуть ранее, в офисе, Миллз говорит про убийцу: «Из того, что он ходит в библиотеку, еще не следует, что он гений». В англоязычном оригинале нет «гения», но есть Йода (который джедай).
Двумя сценами ранее, в квартире Миллза, после вечеринки, Сомерсет размышляет:
– Эти грехи использовались в средневековых проповедях. Было семь добродетелей и семь смертных грехов. Их применяли как орудие поучения.
И неожиданно слышит в ответ:
– Да-да-да. Как в «Рассказе священника». И у этого, как его? Данте.
– Так ты читал? – удивляется он.
– Частями. Помните, в Чистилище Данте приятели поднимаются по холму и видят всех грешников.
– Семь кругов.
– Да-да. Точно. Но там сначала идет гордыня, а не чревоугодие.
Российский зритель может и здесь пропустить нюанс. Сомерсет составил для напарника список книг к прочтению. Тот пробует читать, но – увы – никак. И заказывает Cliffs Notes. Это то же самое, что наши «Анна Каренина за 10 минут» – очень сокращенные версии книг. И мы видим их в кадре, брошенные Миллзом на заднее сиденье машины в среду утром.
Миллз – типичный капитан Жеглов (фильма, а не книги). Энергичный, неглупый, обаятельный и наступательный. И с той же установкой: «Вор должен сидеть в тюрьме!». Разве что на этот раз в паре оказался младшим.
Он – холерик, эмоционально подвижный и быстро выходящий из себя. Эту его черту мгновенно засек Джон Доу – еще на лестнице, притворившийся фоторепортером. И ухватился за нее.
Но считать, что идея, захватившая ФИНЧЕРА в сценарии: «медитация о зле и о том, как зло попадает в вас, и вы не можете избавиться от него» относиться к Миллзу – абсурд!
Где вы видите медитацию? Она предусматривает состояние сосредоточенности. Миллз даже не сосредотачивается: стрелять или нет. Он вообще про это не думает. Он просто не хочет верить в то, что ЭТО на самом деле произошло. А потом поступает так, как на его месте должен поступить Мужчина.
Да, были редкие фильмы, где Главный Герой отказывался в таких случаях убивать, но практически во всех из них существует отрезок времени между тем, как он узнавал о смерти близкого человека и моментом, когда он настигал убийцу. То есть был Путь, пусть даже короткий, который его менял. Это как если идете вечером с женой по улице и тут пара гопников, отталкивая вас, хватаются за жену. Каким бы пацифистом Вы ни были и как бы к жене не относились, вы вынуждены сопротивляться, даже без шансов на победу. Другого варианта нет. В ситуации фильма зрителя отнюдь не пробивает момент истины: «Миллз грешен». Это потом, по здравому размышлению, мы можем считать, что совершенное им убийство – грех. Но не в данный момент.
Может, речь идет о Джоне Доу? Ведь это он проповедует своими убийствами. Борется с погрязшем во зле миром. Во имя благой цели убивает грешников, дабы преподать пример остальным. Осуществляет зло и не может избавиться от него. Но пардон: где он пытается избавиться от зла, которое внутри него? Он ироничен, спокоен, уверен, и мы не видим процесс проникновения зла в него – только результат.
Даже о нас зрителях нельзя сказать: мы-де чувствуем в связи Миллзом или Доу, что зло проникает в нас. Есть фильмы, где поступки Главного Героя заставляют зрителя морщиться, сознавая, что и мы могли бы быть на его месте в его постыдном поступке. Для меня таковым являются «Избранные» Сергея Соловьева: вроде бы ГГ не собирался предавать, просто как-то это получилось само собой, шаг за шагом. Зрителя Миллз и Доу не ставят перед выбором. Однако есть персонаж, который перед таким выбором стоит и перед нами его ставит.
Сомерсет
Джон Доу – это Alter ego Уильяма Сомерсета. Его мистер Хайд. Они оба – на одной волне. Чуть ли не близнецы-братья. Судите сами. Доу не указывает в записках авторов цитируемых фраз, однако Сомерсет мгновенно их узнает и называет: Мильтон и Шекспир. Практически сразу детектив понимает логику серийного убийцы. Он достаточно быстро обнаружил надпись за холодильником после первого убийства и говорит про третье: мы пришли ровно через год – день в день – после того, как убийца начал его убивать. Но детективы пришли точно через год только из-за Сомерсета, который догадался стену за картиной в квартире погибшего адвоката посыпать порошком для выявления отпечатков: вряд ли бы до этого додумался его напарник.
И это он, в конце концов, кричит Миллзу: «Если ты его убьешь, он победит!», сразу же поняв сверхидею убийцы. Но Миллз выстрелил, и Доу победил.
Ни Сомерсета, ни Доу даже не посещает тень сомнения: как можно во имя борьбы с грехом и грешниками убить невинного человека с еще не рожденным ребенком. Разве это не сводит на нет концепцию воздаяния по грехам его?
На месте убитых могли быть и другие: грешников много. Но в чем грех Трейси и не родившегося ребенка? Нас убедили (и это сделал Сомерсет), что Доу победил, и мы в этом убеждении пребываем по сию пору. Но это не правда.
Доу понимал, что он и сам грешник в своем статусе судьи и палача, и расставил Миллзу ловушку, дабы быть убитым от его руки, указав на свой притянутый за уши грех «Зависти» к здоровой семейной жизни Миллза. Но ведь и Сомерсет в свое время убил собственного не рожденного ребенка:
– Помню, мне стало страшно: могу ли я привести в этот мир нового человека? Смогу ли я вырастить его, когда вокруг такое творится? Я сказал ей, что не хочу ребенка. За несколько недель уговорил ее… Уверен, что принял тогда верное решение, но не проходит ни дня, чтобы я не пожалел об этом.
Первый труп фильма – еще не из семи грешников – был муж, убитый женой в пылу ссоры. Сомерсет спрашивает другого полицейского: «А ребенок видел?». На что тот раздражается: причем здесь ребенок. Наивный зритель негодует на черствость напарника (еще не Миллза) и не понимает, что Сомерсет сладострастно расчесывает собственную рану: ребенку нечего делать в этом страшном порочном мире. Мысль, которую осуществил Джон Доу.
Сомерсет – первый кого мы видим на экране. Он же и последний. Кто-нибудь задумывался: а ведь этот темный мрачный неназванный город мы, по сути, видим его глазами. Это он его так видит:
– Человек гулял с собакой. На него напали. Отобрали часы, бумажник. Он лежал на тротуаре беспомощный. И нападавший выколол ему глаза. Это случилось вчера вечером в четырех кварталах отсюда.
Он уже не понимает происходящего. Город станет ясным и солнечным только когда появляется Доу. Полный ясности, однозначности и правоты.
Оба они больше уже не могут «жить там, где безразличие считается за добродетель». Это слова Сомерсета, но разве не о том же говорит Доу в машине?
Во вторник поздно вечером Сомерсет уходит из дома, и, садясь в такси, видит окровавленного умирающего на улице, которого упаковывают в полиэтилен. Говорит таксисту: «Подальше отсюда». И приезжает в библиотеку. Уже после ее закрытия. Судя по тому, как его встречают охранники, которых он оторвал от игры в карты, он здесь завсегдатай. Но не все же убийства в этом городе связаны с культурным кодом? А значит, обычно он бывает здесь не ради
